Опираясь о киль, как свой единственный позвоночник, Мозес с лукавым прищуром наблюдал за тем, как Мартин пытался повторить профессиональную стойку через борт игрального стола. Стоящая за спиной Мартина рыжая девушка еле сдерживалась, чтобы не прыснуть смехом, выходило неважно: уголки рта нервно подрагивали, а щёки надувались прежде чем ей удавалось сорвать приступ, хотя на фоне проплаченной эйфории этого не было слышно. Изрядна напившаяся, она отвесила смачный шлепок по Мартину, хотела по ягодице, но вместо этого болезненно попала в бедро.
— Дрянь! — Выпалил мужчина, едва не задев бильярдной палкой шары. Может быть даже хотел это сделать, словно случайно, но был слишком пьян, чтобы попасть наверняка. — Стой лучше за ним. — Конец киля указал Буну между глаз. Мартин был раздражён, принятый алкоголь привил ему необузданное желание быть первым в этой дурацкой игре для педиков. Если для этого придётся стать одним из них он не возражал, после с пятой стопки цель оправдывает средства.
— Только если она пообещает сделать так же. — Несерьёзно и пошло заметил Паук, дважды покачавшись корпусом из стороны в сторону. — В любом другом случае пусть становится спереди. — И это было всё таким же грязным, примитивным, пошлым, но в состоянии Карины даже фраза про поливку цветов могла вызвать жжение. Сколько же они выпили? Только она об этом подумала, как завязанный снизу живота узел распался, вместо этого хотелось только спать. Женщина устало растянулась на спинку дивана, используя свёрнутую куртку Мартина вместо подушки. Это была её самая вонючая подушка, но сейчас всё равно. Звуки стали отходить на задний план — всего лишь наблюдатели с трибун, пока на сцене выступал её внутренний голос. Он что-то говорил, но она уже не помнила.
Вернулась Шейла, пропитанная сигаретным дымом. Она уже устала ждать, пока кто-то из двух придурков наконец-то выиграет другого и сразится с истинным мастером этой игры. На её колготках, обтягивающих длинные ноги, была светлая дырка, которую заметили все, кроме самой девушки. Потому что все начинали осматривать Шейлу с её ног, какие стоило рисовать в книге с детскими выражениями — «от ушей». Как и Бун она совершенно не выглядела раскаченной алкоголем, но в отличие от Мозеса она просто почти ничего не пила.
— Наконец-то..! — Раздражённо встряхнул плечам Мартин, довольным тем, что теперь никто не молотит по нему сзади.
— Знаешь, однажды на неё кто-нибудь запретендует... — Закономерно заметил охотник, но поймав злой взгляд визави. — Ничего, ничего, найдёшь другую, мне то какое дело. — Он продолжил скалиться, хотя Мартин отвёл взгляд с расплывшимися зрачками настолько, что их можно было использовать в качестве ещё одной лунки.
Усмехнулась рядом Шейла, теперь ей не терпелось вздёрнуть обоих за игрой ещё больше. И Бун знал, что она могла это сделать всего с пары ударов. Может быть даже пары ударов своего каблука.
Взрывной гул возле стойки прокатился вибрацией по всему бару. Шумная компания перед барменом тряслась над каким-то нелепым, но чрезвычайно смешным анекдотом. Мозес пожалел, что не услышал его завязки. Его взгляд поймал Рой — единственный, кто не улыбался в этой какофонии алкогольных паров. Бармен откручивал крышку очередной бутылки с таким лицом, словно сворачивал куриную шею. Представить вместо стеклянного сосуда обвисшую курятину было сложно, но у полубога получилось.
— Бун, они идут на четвёртый круг! — Громко заметил хозяин заведения. Открытая угроза, не хватало только жеста Я СЛЕЖУ ЗА ТОБОЙ. Но ему вполне хватало этой свёрнутой шеи между пальцами. Охотник знал, на что намекал бармен, а потому ответил как можно более беззаботно и дружелюбно. Точно всё идёт так, как ему хочется и у него действительно есть деньги оплатить всё это необъятное «хочется».
— А мы всего лишь десятый. — Он посмотрел на оставшихся двоих игроков перед собой. — Ребята, они догоняют, нам необходимо ускориться. — наполняя стаканы он пролил едкой жидкости на стол.
— И чтобы мне не досталось Мартина, дабы отделать его как следует..? — Шейла снова не сделала глоток. Зато Мартин опустошил всё.
В этот момент двери распахнулись, пропуская вместе с новыми гостями светлые пучки солнечного света. Кто-то зашипел в углу, схватившись за голову: большинство вампиров из легенд были самыми обычными алкоголиками с похмельем. Грузная дверь скоро захлопнулась, чтобы на глаза продолжили давить проржавевшие лампы. В заведение вошли двое: коренастый мужчина и брюнетка с волосами до самого копчика. Угрюмые, серьёзные лица выдавали присутствие ради цели. В широкие ноздри мужчины можно было бы засунуть сразу несколько маршмеллоу; сливались с его лицом золотистые брови; а плотно сжатые губы не пропускали ни единой эмоции. Девушка понравилась больше: дразнящая пимпочка на носу; пухлые, но аккуратные губы; наливная стройность, с равновесием бёдер и груди. Мозес уже видел её.
Они о чём-то заговорили у стойки, и теперь без того подозревающий охотника бармен имел конкретные выводы. Прежде сухой и жесткий, теперь он сардонистически улыбался и указывал пришельцам в сторону игральной части зала. Вылилось всё немногое доверие из треснувшей бутылки. Путники продвинулись к Буну вслед за указкой из руки.
Шейла ревностно прицокнула языком, оценив что-то про себя. И сколько тратит эта малышка по утрам на укладку?
— Ты не налил им? — Выпалил на подходе гостей первым Моз, отстранившись от стены. — Сегодня праздник Мозеса Буна, все в баре гуляют за мой счёт. Точно не хотите? — Он наклонил голову с деловым предложением наизнанку.
— Мы хотим другое. —  Встретил в лоб незнакомец. — Говард Фицджеральд упоминал, что ты можешь это дать. — А вот и желанное обозначение темы, из-за которой лица столь серьёзны и столь угрюмы. Мозес отвёл взгляд к Рою: он хотел бы протянуть нервы бармена дольше, чем ему отпустило время и Говард Фицджеральд.
— А, так ты из этих. — Заметно изменился в интонации Бун, не сумев скрыть всего расстройства. — Кто сразу к делу, без прелюдии. — Но вновь голос накачался неизвестной внутренней силой. — Ты тоже? — С намеренной двусмысленностью он адресовал вопрос Лайтвуд. Он смотрит на неё дольше, чем следовало бы, только она всё равно его не узнает. Вчера сенсация в блогах, сегодня нечисть под церковью, времени конечно девушка не теряла. В прошлый раз их увлёк отличный план, любимая часть Буна, когда они облажались по полной программе. — Конечно. — Он важно покивал, обращаясь снова к мужчине. — Я расскажу, — Если они выбрались с трудом тогда, то едва ли новые друзьям Изабелль готовы к чему-то более опасному. Зато задание в лице Роя им будет в самый раз. — Только пойду облегчусь. — Мужчина указал на столик подношения пустых стаканов. — Сразу предупреждаю, вам не понравится то, что я нашёл. — Как будто бы ты что-то искал. — Оказалось, это старые друзья моей семьи. Знали ещё троюродную тётку двоюродного деда! — Перекричал скотов за стойкой Мозес, прежде чем скрыться в коридоре бара, — всё для Роя.
Окно было только в женском туалете. Там же на стекле непонятная, заляпанная инструкция на листе А4: ЕСЛИ ОН ПРИСТАЁТ К ТЕБЕ, ОБРАТИСЬ К РОЮ ИЛИ ПРОВАЛИВАЙ. «Проваливать сейчас самое время», — согласился мужчина. Встав ногами на бочок, он подтянулся к узкому окну, чтобы гусеницей вывалиться с противоположного конца.

Бун запрыгнул в расшатанный кабриолет с покоцаными боками и повернул ключ. Автомобиль удовлетворительно забурчал, готовый к командам через коробку передач. Оставалось только свалить. Воображение уже рисовало вероятное продолжение событий: охотники ждут до упора, пока он вернётся из туалета; к ним подваливает на своих косолапых Рой; Рой взыскивает с них должок Буна. К тому времени ходячий шкаф уже сообразит, что Мозес сбежал и оплачивать не собирается, а кулаки-кувалды будут требовать правосудия — так с кого, как не с тех, кому был нужен Бун. Неплохой исход. Гораздо лучше того, в котором АО «Лайтвуд и дружки» добираются до проклятой церквушки.
Показавшаяся перед автомобилем Изабелла стала неожиданностью. Она всё поняла так скоро? За ней едва поспевал коренастый блондин: «Вряд ли он что-то знает, лучше найдём наших и отправимся, пока не стемнело». Что-то в этом выражении задело Буна. Сильней садила только сама девушка. Чувственный укол заставил изменить планы. Скормить их вовсе не Рою, это слишком мелочно.
— А я как раз подогнал для нас автомобиль. Не бойтесь, я очень быстро пьянею, но ещё быстрей трезвею. Я всё расскажу про место и его хозяина, если возьмёте меня с собой. Кроме того у меня есть все основания считать, что Говард ошибался в своей теории.

[indent]На самом краю одной из опорных башен моста Банкер-Хилл, спустив ноги в сторону блестящей от первых рассветный лучей воды, рыжий ангел ловил в растрепанные на ветру волосы зарождение нового дня. Маленькая хрустальная капля, внутри которой клубился туман, что смертные принимают за иллюзию обмана, потеряла часть себя в самый темный час ночи. Возможно, она даже стала легче на несколько грамм, смертные любят говорить, что столько весит душа. Пожалуй, в любой другой день, ангел поспорила бы с ними, отстаивая мнение о том, что содержимое души на столько тяжело, что весить должны сотни сотен килограммов, а не как утяжеленный от мороси пух, вот только сейчас настроения на спор не было, как не было и желания, чтобы ее увидели. Кутаясь в белоснежное оперение, ангел, или все же маленькая богиня, смотрела строго на восток, там, где золотились от восхода вытянутые в небо окна «Приюта веры», представляла как лучи робко скользят на каменным плитам пола, ласкают скамьи, будят тонкий налет осевшей за ночь пыли на священные писания и утопают в светлых волосах, практически так же как раньше…
[indent]Сжатая в ладони подвеска отозвалась стоном стиснутого стекла, ноющей болью пройдя внутри, до исполосованного не влезающим в грудную клетку чувством, и хрустальными каплями слез находя выход наружу. Тонкое серебряное плетение, еще хранящее тепло кожи Афродиты, удавкой давило шею, хотя не прикоснулось к ней ни единым звеном. Тугая подушка воздуха закрывала гортань, не давая полностью вздохнуть, и этот вакуум жег болью потери, злости и предательства отравляя внутри все, что спало почти полторы тысячи лет.
[indent]Редкие автомобили, на полусонной магистрали, пролетающие в предрассветный час не задирали носы в небо, а их пассажиры в металлической бензиновой коробке отмеряли маршрут из точки А в точку Б, не замечая вокруг ничего, кроме собственных ускользающих минут. Очередной порыв ветра, рванувший рыжий огонь волос с плеч, унес тяжелый вдох, сбросив его в воду, или пустив катиться среди людей, как некогда головы каменных божеств, низвергнутых их предками. Иронично, ведь в те моменты, наполненные страхом, Фортуна считала их поступок предательством, ища защиту на груди отца, сейчас же ее грели лишь собственные крылья, обнимая хрупкие плечи и дрожа каждым кончиком белоснежного оперения от холода или потери, которая дробила внутри сердце на мириады угасающих звезд.
[indent]Туман внутри застывшей в вечности слезы снова сделал оборот и дыхание дрогнуло, сорвалось гранитным обломком вниз, туда, где в илистом дне, под синими водами, уже не пропускал сигналы телефон. Осколки памяти, яркими гранями в стекле калейдоскопа пытались встать на место, как обман или вывернутая, чужая жизнь. То, что надежно украла магия богов пыталось дозваться веками, тянуло и пропадало из вида, храня в покое лишенное любви сердце.

[indent]Там, под палящим египетским солнцем, где боги были крылаты и имели звериные лики, где шелест усеянных травами холмов сменялся на режущий кожу песок, каждое утро благие молитвы возносили Ра: рабы и господа, нищие и те, кто к Анубису попадал в обитых золотом саркофагах, порой, даже боги взывали к творцу всей жизни на земле, за исключением единственного война, того, кто на ложе из звериных шкур, в холоде пустынных ночей или в удушающий полдень, что пышет дыханием Сахары, шептал иное имя.
[indent]- Тюхе…
[indent]Он ловит скользящие по груди ладони, начищая один из клинков, давно ставших продолжением тела и самой сути бога, и замирает, когда со спины, в край уха, копируя кошечьи повадки, «вгрызается» рыжая девчонка. Укус сменяется нежной лаской языка, и она смеется, падая назад на выделанные шкуры в походной постели. Здесь, внутри Нубийской пустыни, среди песчаных барханов, в ускользающем взоре египетских божеств, ее тело и сила отданы только ему.
[indent]Солнечный покров сквозь листву деревьев затмевает стыд, которым, честно сказать, никогда она не обладала, а под дрожащими ресницами, в самой глубине карих глаз спрятано то, чего Тюхе считала себя лишенной от рождения – собственная любовь. Не та, что нежным коконом объятий матери ласкала ее с детства и совершенная иная, без ласковых нот в голосе отца. У этой любви нет барьеров, она не подчиняется ни людским, ни божественным законам, она готова спорить с миром и докричаться до звезд. Эта любовь отражалась в гранях начищенных мечей их лицами.
[indent]Там, под палящим египетским солнцем, где боги были крылаты и имели звериные лики, люди впервые узнали, что быть любимцем Фортуны и ее любимым совершенно разные вещи. Та эра могла бы бесславно кануть в вечный песок, но ее нежность и его страсть возвели трагедию в легенды – стань же отражением ярости во имя величайшей из сил, Убар.

[indent]Крылья хлопнули на ветру, вырывая из ведений ту, что терялась в веках. Этого не было, ни Египта, ни его ласк, ни пляшущих в крови мечей, и вместе с тем…
[indent]- Маахес.
[indent]Имя, как осколок прошлого и там, в чужих воспоминаниях ее лицо в глубине черных зрачков напротив, в каждой отражающей поверхность стали, и на устах верующих, что узрели слияние Удачи и Того, кто правдив, рядом с ней.
[indent]- Маахес.
[indent]Шепот, как пароль и осколок за осколком, на место встает украденная жизнь: Ливийская пустыня – их первая встреча, безымянные боги, шепот новой богини в устах египтян, спор за смертную жизнь и Греция, где мысли вновь тянут в палящее жерло земли, прикосновения, ласки, любовь и спутанные нити в руках Мойр – нельзя избежать кары, нельзя обыграть того, кто не способен на проигрыш. Падение веры за верой, ее страх и его обещание – новый дом. Никто не следил за разрозненными племенами, что стали возносить молитвы сразу двоим, но мимо Убара, что столь яростно отвергал прежнюю веру цепляясь за крупицы даров Аллаха крылатые пройти не могли. Горстка людей, их жизни были ничем, песком под ногами богов, который лишь по велению случая не развеялся раньше. Стены, люди, вопли, кровь… она танцевала под лунным светом, предвкушая его победу, никто не встанет на пути того, кто целиком забрал Удачу себе. Все оборвалось с металлическим ревом горнов, когда вместе с людьми на землю посыпались перья первого, пушечного мяса… Ангелы. Их оперенье точно срисованное с крыльев самой Тихеи, Гермеса, Эроса, но мечи, которых ни она, ни ее брат не брали в руки, делали картину искаженной в самых мелочах. Те, кого звали в защиту, скорее пришли карать переметнувшихся, выступая на воинство людей под предводительством старых богов. Они бы ВЫСТОЯЛИ! Жар ее сердца мог вынести и не такое, удача, что текла по венам и закрывала броней Маахеса с верными ему людьми. Отец ДОЛЖЕН БЫЛ ПОНЯТЬ! ДОЛЖЕН БЫЛ ПРИЗВАТЬ ОЛИМП! Но воззвал к ней…
[indent]Душащий ком вновь перекрывает горло и восход теряется в дрожи влажных ресниц. Сердце, что билось в такт пульсирующего тумана, вновь и вновь рвалось, выдавая последние, тихие удары, но отчего-то не замирая совсем. В этот миг она хотела бы судьбу Галатеи – камень не чувствует боли, камень можно разве что разбить, свергнуть как древних богов, раздробить тело не причинив боль, она ведь уже почти мертва в том состоянии мраморной тени.
[indent]Они предали, каждый из них, нанесли боль неотделимую от боли ангельского меча! Шепот отца и полусон. Объятья мамы и обещание, что завтра будет новый день и в нем нет места страху! Она помнит тепло его ладоней, а значит он тоже ЛГАЛ! Все, кто был у стен Убара предали ее, и кровь с клинков была не человеческой!
[indent]Удар!
[indent]И брызги осколков застывшей слезы теряют туман, вонзаются в нежную кожу рук и мелким крошевом летят вниз с бетонной могилы, окрашенной кровью Фортуны. Она срывается вниз, взмахнув белоснежными крыльями под выглянувшим из-за горизонта солнцем. Его ночной покров был практически сброшен, когда девушка, совершенно не похожая на ангела, растворилась в утреннем шуме бостонских улиц, точно зная, с кого стоит спросить – какова была цена его лжи.

[indent]«Приют веры» был неожиданно полон людей, не жалкие крупицы в новом веровании психиатрии, где домашний специалист чтился как Исида, помогающая найти покой и мир внутри себя, а подобно старым храмам, людские реки меняли друг друга. Нет, конечно он не дотягивал до масштаба Единого, где на вкус и цвет была любая кара за провинность, но чтобы посчитать по головам ЕГО скот, Тюхе пришлось остановиться.
[indent]- Добро пожаловать.
[indent]Тихий женский голос выдергивает на втором десятке и приходи отпустить – считать паству Ра, или уже только Маахеса, его удел, ей нужно иное.
[indent]- Я могу Вам помочь? Поиск, успокоение или прощение – здесь Вас услышат, даже если Вы не знаете к кому взывать.
[indent]- Я знаю. - К кому взывать, но все поймут по-своему.
[indent]Под скромным серым одеянием, таким же мышиным, как предпочитают христиане, пряталось довольно молодое тело. Светлые волосы не трогала седина, в уголке глаз едва наметились морщинки, но они не пропитаны скорбью – она улыбается и, кажется, счастлива здесь, счастлива рядом с ним.
[indent]- Эйрил, он пастор? Слышала, что стоит обратиться к нему, если душевные терзания слишком сильны.
[indent]- Да, но… - молодая женщина обернулась, не найдя взглядом того, кто мог ответить на запрос – он порой не может прийти сразу, возможно я или Сэмюэл смогли бы помочь.
[indent]- Я подожду сколько нужно. Сомневаюсь, что это будет дольше чем пришлось искать лад с самой собой. Туда?
[indent]Уединенная исповедальня, приватность тоже отобранная у христиан, как и верующие, была идеальным местом ожидания. Тюхе не была уверена, что хочет его видеть, но точно знала, что хочет получить ответ. Ей даже не нужен был кивок-разрешение, чтобы уйти туда, задернуть шторку и понять, что ситуация смешит до слез: горьких, едких, злых – она пришла исповедоваться тому, с кого исповедь нужно взять.
[indent]Четверть часа или его половина отмерилась на часах, когда металлической фурнитурой креплений рюкзака были подцеплены последние стекла из разрезанной ладони. Подступающие к келье шаги запретили дышать и девчонка чуть опустила голову, впиваясь ногтями в ноющую ладонь, чтобы за болью заглушить пыл и разгорающуюся в груди злость.
[indent]— Что тревожит тебя?
[indent]- Тюхе… - зов из осколков чужой/своей памяти был нежным, тот же что звучал за тонкой преградой из вырезанных деревянных дощечек покрывался льдом.
[indent]- Прошлое.
[indent]И лишь мгновение спустя она добавила – отче.
[indent]- Не знаю так ли нужно называть того, кто помогает слышать богу. О Вас многие шепчут, о помощи и облегчении души. Я полна злобы, даже ненависти, это грех, святой отец? На сколько чернит мою душу жажда мщения за предательство? И предатель ли в этом случае будет жертвой, а я злом?
[indent]Смотря на яркие нашивки кожаного рюкзака, она не поднимала головы. Рыжие, растрепанные ветром пряди, практически закрывали лицо, а голос… его Тюхе была нежнее, и имя шептала мягче, срываясь на выдохе в стоны.

Я услышал щелчок замка за секунду до того, как дверь открылась. Она не аппарировала — зашла с ключом. Своим. Который у неё, оказывается, был.
— Ты не писала, — сказал я, не оборачиваясь. Стоял у окна, в идеально белой рубашке, с бокалом красного в руке.
— Я и не должна, — голос матери был мягким, почти ласковым. — Я твоя мать, Сантьяго. Мой ключ подходит к любому твоему дому.
Она прошла в гостиную, не спрашивая разрешения. Сняла пальто — дорогое, чёрное, с меховым воротником — и аккуратно перекинула через спинку стула. Осмотрелась. Квартира была чистой. Почти стерильной. Она одобрительно кивнула.
— Ты хорошо устроился.
— Что ты здесь делаешь, мама?
— Соскучилась. — Она села в кресло напротив меня, выпрямив спину, сложив руки на коленях. — Рождество же. Сын в чужой стране. Мать волнуется.
Я повернулся. Посмотрел на неё. Та же идеальная причёска, тёмные волосы с сединой. Те же карие глаза. Те же властные складки у губ.
— Ты волнуешься, — повторил я. Без вопросительной интонации.
— А ты — нет. — Она чуть наклонила голову. — Прошло уже сколько, Сантьяго? Почти год. А Маркетти всё ещё ходят по земле. Дышат. Смеются, наверное.
Я молчал.
— Я ждала. Думала, ты справишься сам. Ты же взрослый мужчина, глава семьи. Но проходит месяц, второй, третий… — Она вздохнула, театрально, почти скучающе. — А ты всё ищешь каких-то взломщиков, копаешься в прошлом, тратишь время на… — она сделала паузу, — на женщин.
Я поставил бокал на стол. Не пролил ни капли.
— Мои дела тебя не касаются.
— Твои дела — это мои дела, — поправила она ледяным тоном. — Casa Malavolti — это моё наследие так же, как и твоё. И я не позволю тебе разбазаривать его на сантименты.
— Какие сантименты?
— А какие, сын? — Она посмотрела мне прямо в глаза. — Ты должен был уже выжечь их гнёзда. Взять то, что принадлежит нам по праву. А ты… — она повела рукой, обводя квартиру, — сидишь здесь. Играешь в британского джентльмена. Женщин водишь. Рубашки гладишь.
Последнее было уколом. Она знала про мою... особенность. Всегда знала. И никогда не использовала это против меня. До сегодняшнего вечера.
Я побелел.
— Не надо, мама.
— А что — не надо? Правду не надо? — Она встала, подошла ко мне, поправила воротник — материнским жестом, который выглядел как проверка границы. — Я приехала не ругаться. Я приехала помочь. Пока ты тут рефлексируешь, я уже взяла управление Casa Malavolti на себя. В Тоскане всё под контролем. А здесь… — она чуть улыбнулась, — здесь я присмотрю за тобой.
— Я не нуждаюсь в присмотре.
— Ошибаешься. — Она отошла на шаг, взяла мой бокал и сделала глоток. — Ты слишком долго тянешь, Сантьяго. Маркетти не боятся тебя. А должны. Я приехала напомнить им, кто такие Малавольти. И тебе заодно.
Она поставила бокал, взяла пальто и направилась к двери.
— Я остановилась в отеле. Не переживай, под крышей тебя стеснять не буду. Но завтра утром мы завтракаем вместе. И ты расскажешь мне всё, что успел выяснить. Без утайки.
— А если я откажусь?
Она обернулась на пороге. Улыбнулась — холодно, красиво, как улыбаются статуи мадонн в старых соборах.
— Ты не откажешься, сын. Ты никогда мне не отказывал.
Дверь закрылась.
Я остался один. Посмотрел на свою рубашку — всё ещё идеально чистую. Потом на бокал, из которого пила мать. На ободке остался едва заметный след помады.
Я не стёр его. Стоял и смотрел.
И впервые за долгое время не знал, что делать.

Она паясничала. Этот дурашливый поклон, рука, прижатая к груди, этот тон — всё это было столь неподобающе, столь вызывающе, что у меня на секунду перехватило дыхание. Не от возмущения. От чего-то другого, чему я пока не решался подобрать название. Она надо мной смеялась. Открыто. Без страха. И мне это чертовски нравилось.
Она спросила, что благородный господин забыл в этом заведении, обведя помещение невнятным жестом, и я мысленно усмехнулся. Хороший вопрос. Действительно, что?
Она поднесла пиво к губам — из чистого противоречия, я это видел. Ей не нравился вкус, она знала, что я это заметил, и все равно пила. Просто из вредности? Или чтобы доказать мне, что я ошибся даже в такой мелочи? Я следил за тем, как она пьет, как морщится, как закидывает в рот арахис, почти небрежно, словно волшебные бобы, и думал о том, что в ней было что-то первобытное. Необузданное. То, что не купишь за деньги и не воспитаешь манерами.
Она бросила вызов про вино и приличное место. Она не рассчитывала на приглашение. Я видел это по ее расслабленной позе, по тому, как она отмахнулась от собственных слов, добавив что-то про свой вид и пафосные рестораны, куда ее в таком наряде не пустят. Она думала, что я постесняюсь. Или не захочу связываться. Или что мне будет неудобно.
Она спросила про ненависть — не смотрит ли она на меня с ней. И пришлось признать, потому что врать не имело смысла. Раздражение — да. Усталость — возможно. Но не ненависть. И это, пожалуй, было даже обиднее. Ненависть хотя бы подразумевает страсть. А равнодушие... равнодушие оскорбляет аристократа куда сильнее.
Она откинулась на спинку стула и принялась разглядывать меня так, словно я был экспонатом в музее. Или подопытным кроликом. Она говорила, разматывала нить своих наблюдений, и с каждым ее словом моя усмешка становилась все шире.
Она была почти права. Почти.
Мы пришли сюда не потому, что у нас не было денег. И не потому, что мой спутник был недостаточно обеспечен. Мы пришли сюда, потому что здесь было безопасно. Потому что волшебники в такую помойку не сунулись бы. А если бы и сунулись — не стали бы задерживаться. Это был хороший план. Умный. И он провалился, потому что одна из них все-таки сунулась. Сидит сейчас напротив меня, пьет отвратительное пиво и строит из себя уличную девчонку, хотя еще два дня назад зависала с людьми, которые могли позволить себе салат в том самом ресторане, что она описала.
И мне было очень интересно, что она здесь забыла.
— О, — медленно протянул я, не скрывая самодовольной улыбки, которая расползалась по губам, как масло по горячему хлебу. — Так ты наблюдала за нами?
Я позволил себе театральную паузу. Дать ей время осознать, что она попалась. Что ее наблюдения выдали в ней не просто скучающую посетительницу, а ту, кто следила за чужим столом с интересом, выходящим за рамки обычного любопытства.
— Признаю, — я склонил голову набок, разглядывая ее теперь уже с откровенным интересом, который не пытался скрыть. — Ты почти во всем права. Кроме одного, самого главного.
Я замолчал, выдерживая паузу ровно настолько, чтобы она успела занервничать. Чтобы ее воображение дорисовало то, чего я еще не сказал.
— Ты ошиблась в мотивах, — мои пальцы принялись выстукивать едва слышный ритм по столу. Барабанная дробь перед кульминацией. — Я хочу поправить настроение, это правда. Но не за твой счет. С тобой, солнце. Есть разница.
Я позволил себе посмотреть на нее чуть дольше, чем позволяли приличия. На ее майку, на пучок на затылке, на то, как она сидела — расслабленно, по-хозяйски, словно этот бар был ее личной гостиной. Она не походила на ту девицу с вечеринки. И в то же время была ею до кончиков пальцев. Я ощущал это всеми фибрами своей души. И не только души. Местные ароматы мешали в полной мере ощутить ее запах, не духов, шампуня или кондиционера для белья. ее настоящий запах, который я вдыхал почти всю ночь и которые бы подтвердил мои подозрения лучше любых меток, которые еще могли оставаться на ее коже.
— Что касается приглашения, — я сделал глоток вина, с трудом удерживаясь от того, чтобы не выплюнуть его обратно в бокал. С каждым глотком оно становилось все хуже. Намного хуже. — Я принимаю вызов.
Я поставил бокал на стол и посмотрел ей прямо в глаза. В этих глазах плескалось что-то опасное. Или это у меня в груди разгоралось пламя, которое я привык называть азартом.
— Идем, — я кивнул на ее майку и джинсы с таким видом, будто речь шла о чем-то совершенно неважном. — Ты выглядишь прекрасно. Августовская жара не терпит компромиссов, а снобы с их дресс-кодами могут отправляться в ад. Найдем нормальное место, а если не пустят — плюнем и пойдем в другое. А когда мне надоест, то подключу свое обаяние и нам откроют двери куда угодно.
Я поднялся из-за стола и сделал шаг к ней, сокращая расстояние. Моя рука легла на спинку ее стула — не касаясь ее плеча, но очерчивая невидимую границу, за которую она могла бы отступить, если бы захотела. Я оставил ей этот путь. Из вежливости. Или из расчета.
— Лондон большой, а я, признаться, ориентируюсь здесь не так хорошо, как хотелось бы, — добавил я, наклоняясь чуть ближе, чем следовало бы незнакомцу. — Так что тебе придется меня вести. Или хотя бы составить компанию. Чтобы я не заблудился.
В моем голосе не было извинений. Было приглашение. Тонкая грань между приказом и просьбой, которую я переходил с грацией танцора.
Я выпрямился и протянул руку. Не для того, чтобы она вложила в нее свою ладонь — нет, это было бы слишком пошло. Моя рука замерла в воздухе на расстоянии, которое она могла преодолеть сама. Жест приглашения. Жест выбора.
— Ну что? — мой голос опустился до полушепота, интимного, как касание. — Поможешь бедному иностранцу не заблудиться в Лондоне? Или продолжишь давиться пивом, которого не заказывала, в компании мужчины, который тебя раздражает?
Я ждал. И в этом ожидании было что-то собственническое, хищное. Я уже решил, что она согласится. Оставалось только позволить ей самой прийти к этому решению.