> Nik:
Дождь так и не прекратился, остывшие уже чресла Гьеди-Прайм больше не дымились, не чадили, но воздух все равно горчил, катался на языке машинной смазкой, кровью, гарью. Ветер приносил какой-то гнилостный, трупный запах с востока, Раббан делал вдох, против желания еще и еще один, словно нырял в воды какого-нибудь Каладана, но привычно задыхался. Тут убивало все. Люди друг друга, природа, сама планета. Убивали долго и ласково, расплавляя твой разум и твои легкие. А ты повторяешь уже свою литанию, которую знаешь только ты, а не свора глупых шлюх, мнящих себя властительницами миров. " Я не умру. Ни сегодня, ни завтра, никогда. Умрут мои враги . Умрут все".
— Регент— сиридар, — шепчет то ли дождь, то ли слуга за спиной Раббана, склоняясь так низко, что Глоссу боковым зрением видит причудливой формы лысое темя. Раболепие и страх тоже хотят тебя убить, но пока они сильнее разума, Харконенну ничего не угрожает. Представление окончено, надо идти, доигрывать роль заботливого брата, лгать и притворяться, что тебе не плевать на ублюдка. Щит мягко переливается в свете зажигающегося освещения Баронии. Большие желтые "глаза" вспыхивают на черной глыбе неровным, мерцающим светом, мягким, обманчиво ласковым. Арена внизу пуста, ее нутро тонет в надвигающемся сумраке, чернеет, словно рот Фейда, распахнутый в яростном крике. Раббан бы послушал, как этот выродок сейчас орет. Не важно, от боли или от ненависти с нему, единственному брату. Как его глаза переполняет бессильный гнев и понимание собственного бессилия. Сухие обветренные ветрами Арракиса губы дрогнули в улыбке. Лысое темя слуги все еще "смотрело" на господина, словно слепая глазница ментата.
— пошли вон, — сухо отрезал Глоссу, вытягивая ноги и снова пытаясь вдохнуть полной грудью. Позади зашелестело, слуги почти бесшумно покидали площадку, с которой Раббан с таким упоением наблюдал за собственным подарком. Он делал выводы, складывал не сложные цифры и умножал. Бедный маленький брат, как же тебе больно сейчас. Ты истекаешь кровью, тварь, но раны твои не разъедает сухой песок и крики твои не привлекают тварей из под земли. Ты можешь собрать вокруг своего тщедушного тела всех слуг, те тот час накачают тебя наркотой. Вот и вся твоя война, Фейд-Раута Харконенн. Зыбь безболезненного забытья, удобная кровать, мочиться ты будешь в своем сортире и хвастать новым шрамом, едва снимешь штаны. Глоссу рыкнул, тихо -тихо, как сытые звери рычат в пустоту, отпугивая тревожные тени. Скоро, совсем скоро Арен выдрессирует эту тварь основательно, выбьет из головы все то, что сегодня мешало братцу победить и тогда сиридар-барон выдвинет эту пешку на поле. Раббан поерзал в кресле, словно уже готовый двинуться и уступить немного место мальчишке. Но лишь столько, чтобы тот обманулся чужой щедростью и забылся, смог повернуться к Раббану спиной. Тогда Глоссу свернет ему шею своим собственными руками. Придушит, наслаждаясь хрустом трахеи, сиплыми звуками, рвущимися из глотки, угасающей пульсацией артерий под шероховатыми пальцами. Онемевшая спина заныла, напомнила, что Раббан задержался в этом театре без главного актера, засиделся на Гьеди — Прайм. Пора было возвращаться к пескам, специи, палящему солнцу и своему предназначению. Дядя безумец, если думает, что до Глоссу не дошел замысел его жирной утробы, которая своим урчанием расскажет больше, чем сам сиридар-барон. Куда больше. Надо только уметь слышать. Его ментаты бесполезны, слепы, безмозглы, но Раббану даже чужая недальновидность на руку, пусть она грозит роду Харконеннов смертью. Пусть так. В нем самом от чистой породы благородного дома ничего, кроме жажды мести, боли, смерти. Что там еще говорят о Глоссу Раббане? Пусть чернь разносит слухи, считают глупцом, грудой мышц, прущей на таран, ему лучше знать, кем он является на самом деле. Тяжело вздохнув, Раббан потянулся, насколько позволяли доспехи униформы, в приятной прохладе думалось куда лучше, но воздух вновь наполнялся нестерпимой вонью отработанного топлива, гарью и скрежетом. Гьеди-Прайм судорожно вдохнула, харкая кровью-смазкой, трубы задымились с удвоенной силой. Все верно.

Никто не сделает за тебя твою же работу. Никто.
На половину брата Глоссу впустили, неохотно, но пока он второй после барона, ему будут целовать ботинки и пропускать туда, куда он захочет. Даже в спальню  Фейда, любимца всех и вся, не сумевшего подохнуть нынче вечером. Хоть в чем то брат оплошал. При входе стояла охрана, внутри точно такая же пара, следившая за каждым жестом целителей с каким-то особым усердием. Фейд уже обзавелся привычкой окружать себя своими людьми, которым он, кстати, тоже не доверял, но выхода ни у него, ни у прочих Харконеннов не было.
— Господин проспит еще час, может меньше. Раны не глубоки, шрам будет едва заметен. Он потерял больше крови там, — долговязый, сухой старик с кривым черепом и прорисованной на желтой, словно пергамент, коже, татуировкой был личным целителем барона. Заваривал ему целые ванны из трав и заставлял жирную свинью в них плавать, верно ждал, пока тот потонет. Но дерьмо не так то просто потопить. Глоссу нахмурил лысые брови, словно его заботило сейчас, сколько Фейд потерял драгоценной жидкости. С ублюдка станется вскрыть одну из своих рабынь, чтобы восполнить утрату. Последнее "там" у старика получилось выразительным, тяжелым и емким. Туда вместился и Арен и прочие, кем успел окружить себя Фейд. Интересно, брат не боится однажды, что они свернут ему шею, едва он прекратит быть авторитетом в их глазах.
— Холод, голод и покой? — Раббан то ли шутил, то ли говорил серьезно, вспоминая любимый метод всех целителей, которым исправно пользовали всех Харконеннов без разбора. Целитель шутку оценил, молча выставил на тумбу у кровати пациента склянку с порошком.
— Мне приказано добавлять это в еду и питье юного господина. На Салуса Секундус порошок используют для подавления сексуального влечения, как один из  источников нестабильности психического здоровья бойцов, — у старика был какой-то дефект речи, он говорил, глотая последние звуки, а остальные словно выплевывал на собеседника. Крючковатые, покрытые черной краской пальцы, огладили крышку пузырька.
— Ядоискатели не распознают вещество, — предупредил вопрос старик, откупорив ловко крышку и отсыпав несколько гранул в графин с водой. Через покатый бок стекла видно было, как прозрачные еще кристаллы оседают на дно, как тянется вверх едва заметная мутная дорожка.
— Ему пойдет на пользу, я уверен, — пробубнил Глоссу, наконец подходя ближе к кровати. Теперь он смог рассмотреть спящего. Ресницы Фейда подрагивали, видно тому что-то снилось или даже под действием наркотика реальность не отпускала мальчишку. Раббан хмыкнул. Таким брат ему нравился больше. Тихий, беззащитный, все еще ребенок с капризным изгибом губ, даром, что эти же губы превращаются в усмешку от которой стынет кровь за секунду.
— Не пускайте к нему никого, пусть отдохнет как следует, он заслужил, — ноготь ударился о стекло кувшина с легким звоном, по поверхности уже абсолютно чистой воды побежала рябь. Мальчишку напичкают успокоительным, чтобы от баб воротило? Глоссу наклонился, прильнул губами с теплым и безответным губам брата, задержавшись дольше необходимого, чтобы шепнуть:
— Дядя слишком щедр, правда, Фейд?
Ответ Фейда мог быть язвительным, мог быть осторожным, а мог быть и не вербальным. Глоссу всю дорогу сочинял, что ответил бы ублюдок, узнай он, что дядя пичкает его солдатским успокоительным. Стоило даже сказать барону "спасибо", тот практически вовремя спохватился. Еще бы пол года и Фейд перетрахал бы всю галактику. Двери в покои Владимира Харконенна плавно раскрылись, в лицо Раббану ударил чистый поток воздуха из вентиляционных шахт, крик женщины и подростка, запах кальянного дыма
— Простите, дядя. Я задержался у брата, ваши лекари знают свое дело, мальчишка будет бегать, — регент -сиридар направился сразу к столу, заваленному едой, голос Владимира было едва различим тут, в коридорах половины главы дома Харконеннов.  Двери за Глоссу Раббаном закрылись хищно, сытно, словно в мышеловку заползла самая толстая тварь в помете.