Духи пришли к Хэлургену полжизни назад, когда ему было двенадцать лет. Пришли вместе с шаманской болезнью. Но вылечили Хэлургена не волшебные силы, а хирурги местной больницы, удалив желчный вместе с камнями. Мама, вопреки советам стариков, понимавших, что происходит с Хэлургеном, вызвала-таки скорую. Мама и не знала, что в роду её погибшего мужа были шаманы. И не хотела верить, что мужа, погибшего незадолго до приступа сына, забрали духи.
- Великим шаманом будешь, - сообщил Хэлургену старый эвенк, оказавшийся в палате, когда мальчик пришел в себя. Зверь-шаманом.
О звериной своей половине Хэлурген знал. Но ходить к настоящим медведям опасался, хотя они с мамой выбирались далеко за город в ночи, когда зверь одолевал человека и требовал воли. Но вот во снах. во снах он жил медведем, охотился, ловил рыбу, слушал землю и песни звезд, древние, пришедшие из тьмы, когда ничего еще не было, и из этого ничего проявлялись все вещи.
Дядя Ааял и сам был шаманом. И пришел, чтобы забрать Хэлургена и учить его, потому что духи велели так поступить. Мальчик слушал и был слишком слаб, чтобы верить или не верить, а потому просто принимал, как должное. Он рожден был, чтобы стать шаманом. Шаманом для своего медвежьего племени, давно уже потерявшего своего шамана.
Им пришлось переехать, чтобы Хэлурген мог учиться у дяди Аяла. Но учение это не отменяло обычной школы, потому что в современном мире шаман без бубна, как и прежде, не котируется. Но без медицинского образования, даже с бубном, шаман котируется куда как меньше, чем тот, кто освоил лекарское дело.
Учиться Аял отправил его в Москву. А матери ехать с ним не разрешил. Сказал, что передаст Хэлургена своему дяде. Или дядю Хэлургену, поскольку старик прожил дольше, чем РСФСР. А вот соседства с молодым шаманом не пережил. Умер через два года, не дожив до ста лет каких-то трех месяцев.
За комнату родственникам деда теперь приходилось платить. А чтобы платить, работать… ну как работать. Не в общепринятом у людей смысле. А выполнять заказы духов и призраков. Да писать в одну газету, специализирующуюся на всяком паранормальном. Клиенты рассчитывались наводками на места, где цацки оброненные тихонько лежат. А находки эти через ломбарды конвертировались в рубли. Не сказать, чтобы с этого Хэлурген шиковал. Но на жизнь хватало. На ведро с гвоздями тоже.
Как большинство представителей малых народностей, предпочитает представляться русским именем. Поэтому все московские знакомые знают его как Юру Удагира. ПРОБНЫЙ ПОСТ Помимо служки оказался у случившегося и еще один свидетель – рослый детина из той породы людей, в которых всё кажется чрезмерным: мясистые губы слишком красны, нос слишком крупный, да еще той формы, когда кончик задорно смотрит вверх, отчего ноздри открываются впереди слишком сильно; брови чересчур густы и нависают над слишком глубоко посаженными глазами, шея же не то очень коротка, не то совсем заплыла жиром. Росту постоялец тоже был немалого – этакий современный Голиаф, которому постоянно приходится наклонять голову, проходя через дверь, чтобы не удариться о притолоку, даже не смотря на то, что он заметно сутулился. На бритой с неделю как голове сквозь щетину просматривались белесыми чертами и полумесяцами письмена шрамов, повествующие, прежде всего, о крепости черепа этого молодчика.
Знаток душ человеческих, мудрец, умеющий видеть нрав, единожды заглянув в глаза, быть может, и сказал бы, что человек этот добр, аки агнец новорожденный. Двигалась эта туша со стремительностью разъяренного быка или медведя – оба сравнения равно подходили здоровяку куда больше, нежели данное при крещении имя Бенвенуто.
Гнедая лошадка одного из всадников взята была под уздцы быстро и умело, притом так, что тот не мог видеть, каким именно образом стянуты теперь поводья.
— А известно ли тебе, путник, что в тратториях на перекрестках заведено такое же правило, как в церкви – не обнажать оружия и не вершить насилия над другими гостями? – осведомился он с многословной учтивостью, выдававшей в нём если не учёность, то наученность.
— В твоей, что ли траттории? – фыркнул второй, — не лезь не в своё дело. Целее будешь.
— А если моё дело?
Маленькие глазки под густыми черными бровями весело блеснули.
Откуда было знать всадникам, что истомилась душенька Бенвенуто за месяц гостевания в Сестоле, истосковалась по хорошей ссоре, да доброй драке. А тут… и причины искать не надо: дело-то достойное – защитить слабого от обидчиков. Да и весёлое – срезать поводья у одной лошади, да шлепнуть её хорошенько, чтобы всадник её не мешал пугать вторую, каурую и её всадника.
Больше, чем напугать – не вышло. На голос Бенвенуто примчался сначала палевого окраса одноглазый пёс Брутус, а затем вышли из траттории несколько мужчин – во главе с племянником хозяев – славным парнем, которому прошлым вечером Бенвенуто проиграл в кости. Немного, а оттого и не обидно. Джанлука сказал парню на каурой лошади примерно то же, что ранее говорил Бенвенуто, только куда менее учтиво и двое, смачно чертыхаясь и обещая вернуться, развернули коней. То есть один-то, как обычно, натянул узду, а второй, пытался направлять лошадь стременами и хлыстом, но умение его в этом деле оставляло желать лучшего и оттого, желая сохранить свою гордость в седле, он был куда смешнее, чем, если бы спешился или доверил руке спутника вести своего коня.
Но смех смехом, а после этой короткой стычки остался на земле и раненый, которому уделяло внимание единственное существо, милостью Божией наделенное сердобольным сердцем и участливым характером – Брутус с тщанием, которое было бы похвально, если бы могло принести какие-то плоды вылизал ухо и шею несчастного, скулежом пытаясь вернуть тому сознание. И как только хозяин перевернул юношу, пёс заплясал вокруг обоих, то пытаясь подставить лобастую голову под руку Бенвенуто, то тыкая носом в бок или щеку раненого.
— Живой, — со знанием дела изрек толстяк, тронув бьющуюся на шее раненого жилку и легко поднял того на руки, чтобы внести в тратторию.
Действия его встречены были тихим рокотом голосов, но вслух никто возражать не стал.
— Вечно ты тащишь с улицы в дом всякую гадость, — скривился минутой позже, уже в их с Бенвенуто комнатке, доктор Фиорованти, наблюдавший за происходившим во дворе среди тех, кто не пошел дальше крыльца, — я так и знал, что мне придётся возиться с этим школяром. Так и знал…
— Ну, так он ведь ранен. Хочешь, я сам…
На деле, сын лекаря Бенвенуто Вальдикастелло и правда сумел бы привести паренька в чувство, но с тех самых пор, как он перебрался жить к кузену, ему приходилось разве что подгонять слуг, когда от тех требовалась расторопность, да удерживать пациентов, когда требуемое лечение представляло ряд мучительных для них манипуляций.
— Сам ты ему шею свернёшь, — поджал губы Габриэле, которого куда больше тревожила платежеспособность пациента, чем рана на его голове.
Бенвенуто отправился требовать с прислуги воды и чистого полотна – промыть рану, а врач занялся осмотром, который прервался тотчас после того, как из сумки раненого извлек книгу. На деревянный пенал, обычный для какого-нибудь писаря он уже и внимания не обратил, пытаясь разобрать написанное на первой странице. Познаний Фиорованти в древнегреческом хватило, чтобы заинтересоваться книгой и счесть, что ценность её вполне покроет цену его внимания, сострадания, заботы и христианского милосердия.
Даже Нуто порадовался, что кузен оставил обычное свое раздражение и с предельным старанием позаботился о том, чтобы обработать рану, а так же самолично приготовил питьё, которое и было подано больному со словами участия, едва тот разлепил глаза.
Поскольку состояние больного не внушало опасений, задерживаться подле него Фиорованти не видел смысла. Он сделал, что должно — а остальное в руках Господа Бога. Поэтому он и велел Нуто седлать лошадей да навьючить на мула их немалую для странников поклажу. Пожалуй, если бы кузен не любил ходить за лошадьми больше даже, чем хорошую драку, он воспротивился бы тому, что нередко ему доставалась работа простого слуги, но то ли у Бенвенуто не хватило на это ума, то ли общество благородных или же преданных по своей натуре животных он и в самом деле предпочитал человеческому — подобная работа никогда не его не возмущала.
Солнце уже стояло в зените, когда доктор и его подручный готовы были покинуть тратторию, чтобы к вечеру быть в родной Болонье.
|
